Неточные совпадения
— Покажите, как принесут: у меня есть две
девушки: так
шьют, такую строчку делают, что никакой француженке не сделать. Я видела, они приносили показать, графу Метлинскому
шьют: никто так не сошьет. Куда ваши, вот эти, что на вас…
Мир и тишина покоятся над Выборгской стороной, над ее немощеными улицами, деревянными тротуарами, над тощими садами, над заросшими крапивой канавами, где под забором какая-нибудь коза, с оборванной веревкой на
шее, прилежно щиплет траву или дремлет тупо, да в полдень простучат щегольские, высокие каблуки прошедшего по тротуару писаря, зашевелится кисейная занавеска в окошке и из-за ерани выглянет чиновница, или вдруг над забором, в саду, мгновенно выскочит и в ту ж минуту спрячется свежее лицо
девушки, вслед за ним выскочит другое такое же лицо и также исчезнет, потом явится опять первое и сменится вторым; раздается визг и хохот качающихся на качелях
девушек.
За месяц до своей смерти она достала из своего сундука белого коленкору, белой кисеи и розовых лент; с помощью своей
девушки сшила себе белое платье, чепчик и до малейших подробностей распорядилась всем, что нужно было для ее похорон.
Невыспавшиеся девицы стояли рядом, взапуски позевывая и вздрагивая от свежести утра. Розоватый парок поднимался с реки, и сквозь него, на светлой воде, Клим видел знакомые лица
девушек неразличимо похожими; Макаров, в белой рубашке с расстегнутым воротом, с обнаженной
шеей и встрепанными волосами, сидел на песке у ног девиц, напоминая надоевшую репродукцию с портрета мальчика-итальянца, премию к «Ниве». Самгин впервые заметил, что широкогрудая фигура Макарова так же клинообразна, как фигура бродяги Инокова.
Идя к Нехаевой прощаться, он угрюмо ожидал слез и жалких слов, но сам почти до слез был тронут, когда
девушка, цепко обняв его
шею тонкими руками, зашептала...
Левко посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени,
девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на их
шеях; но они были бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались голоса.
Святейший отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на
шее, компрометировал
девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице ходит.
А портрет похож как две капли воды. Софья такая, какою все видят и знают ее: невозмутимая, сияющая. Та же гармония в чертах; ее возвышенный белый лоб, открытый, невинный, как у
девушки, взгляд, гордая
шея и спящая сном покоя высокая, пышная грудь.
На
шее не было ни косынки, ни воротничка: ничто не закрывало белой
шеи, с легкой тенью загара. Когда
девушка замахнулась на прожорливого петуха, у ней половина косы, от этого движения, упала на
шею и спину, но она, не обращая внимания, продолжала бросать зерна.
Глухонемая бросилась к
девушке и принялась ее душить в своих могучих объятиях, покрывая безумными поцелуями и слезами ее лицо,
шею, руки.
Тэке, мотнув несколько раз головой и звонко ударив передними ногами в землю, кокетливо подошел к
девушке, вытянув свою атласную
шею, и доверчиво положил небольшую умную голову прямо на плечо хозяйки.
Барин в кабинете сидит, барыня приказывает или гневается, барчуки учатся,
девушки в пяльцах
шьют или коклюшки перебирают, а он, Конон, ножи чистит, на стол накрывает, кушанье подает, зимой печки затопляет, смотрит, как бы слишком рано или слишком поздно трубу не закрыть.
Сенные
девушки, в новых холстинковых платьях, наполняют шумом и ветром девичью и коридор; мужская прислуга, в синих суконных сюртуках, с белыми платками на
шеях, ждет в лакейской удара колокола; два лакея в ливреях стоят у входных дверей, выжидая появления господ.
И тотчас же
девушки одна за другой потянулись в маленькую гостиную с серой плюшевой мебелью и голубым фонарем. Они входили, протягивали всем поочередно непривычные к рукопожатиям, негнущиеся ладони, называли коротко, вполголоса, свое имя: Маня, Катя, Люба… Садились к кому-нибудь на колени, обнимали за
шею и, по обыкновению, начинали клянчить...
Тут же и «кукушку крестят». Для того, нагнув две молодые березки, связывают верхушки их платками, полотенцами или лентами и вешают на них два креста-тельника [Тельник — крест, носимый на
шее.]. Под березками расстилают платки, кладут на них сделанную из кукушкиных слезок [Растение Orchis maculata.] птичку, и, надев на нее крест, попарно
девушка с
девушкой ходят друг другу навстречу вокруг березок, припевая...
Он только извинился и увидел, как быстро побежала красная краска по щекам, по
шее, по спине и даже по груди прекрасной
девушки.
— Где ты живешь? ну где? где? Этак разве
девушки добрые живут? Ты со вставанья с голой
шеей пройдешь, а на тебя двадцать человек смотреть будут.
— А за то, что нынче девки не в моде. Право, посмотришь, свет-то навыворот пошел. Бывало, в домах ли где, в собраниях ли каких, видишь, все-то кавалеры с
девушками, с барышнями, а барышни с кавалерами, и таково-то славно, таково-то весело и пристойно. Парка парку себе отыскивает. А нынче уж нет! Все пошло как-то таранты на вон. Все мужчины, как идолы какие оглашенные, все только около замужних женщин так и вертятся, так и кривляются, как пауки; а те тоже чи-чи-чи! да га-га-га! Сами на
шею и вешаются.
О, сколько беспокойств и хлопот причинил старушке этот вывоз дочерей: свежего, нового бального туалета у барышень не было, да и денег, чтобы сделать его, не обреталось; но привезти на такой блестящий бал, каковой предстоял у сенатора, молодых
девушек в тех же платьях, в которых они являлись на нескольких балах, было бы решительно невозможно, и бедная Юлия Матвеевна, совсем почти в истерике, объездила всех местных модисток, умоляя их
сшить дочерям ее наряды в долг; при этом сопровождала ее одна лишь Сусанна, и не ради туалета для себя, а ради того, чтобы Юлия Матвеевна как-нибудь не умерла дорогой.
Как
девушка, перед которой он преклонялся, которую считал идеалом женщины — человека, вдруг моментально упала в его глазах в ряды современных
девушек, вешающихся на
шею гвардейцам.
— Егорушка! — бросилась на
шею к Воскресенскому, видимо, обезумевшая
девушка.
В проходе вынырнуло вдруг из темноты новое лицо. Это был, очевидно, Роман. Лицо его было широко, изрыто оспой и чрезвычайно добродушно. Закрытые веки скрывали впадины глаз, на губах играла добродушная улыбка. Пройдя мимо прижавшейся к стене
девушки, он поднялся на площадку. Размахнувшаяся рука его товарища попала ему сбоку в
шею.
Облокотясь на бархат ложи,
девушка не шевелилась; чуткая, молодая жизнь играла в каждой черте ее смуглого, круглого, миловидного лица; изящный ум сказывался в прекрасных глазах, внимательно и мягко глядевших из-под тонких бровей, в быстрой усмешке выразительных губ, в самом положении ее головы, рук,
шеи; одета она была прелестно.
Лаврецкий ехал рысью возле кареты со стороны Лизы, положив руку на дверцы — он бросил поводья на
шею плавно бежавшей лошади — и изредка меняясь двумя-тремя словами с молодой
девушкой.
От времени до времени требуется
сшить девушке-невесте ситцевый сарафан, купить платок, готовый шугайчик; по возвращении из поездки в город хочется побаловать ребят калачом или баранками.
—
Девушки, душечки! — сказала вдруг Елена, бросаясь на
шею к Пашеньке, — пособите порыдать, помогите поплакать!
Анна Александровна вскочила с кресла и бросилась на
шею молодой
девушке, обливаясь слезами.
Когда же, как мы знаем, в тот же вечер Елизавета Петровна попросила у ней позволения временно переехать к ней, то Сиротинина с радостными слезами бросилась на
шею молодой
девушке.
Девушка старалась
шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова была занята чем-то другим; взор отрывался от работы и задумчиво летел куда-то вдаль, на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя в себя,
девушка замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять вот блуждали где-то!
— Милая, хорошая, какой он красавец! — восторженно воскликнула молодая
девушка, бросаясь на
шею своей служанки-подруги.
В доме княгини Вассы Семеновны шла спешная работа, несколько десятков дворовых
девушек, среди которых было несколько швей, учившихся портняжному мастерству в Тамбове и даже в Москве,
шили приданое княжны Людмилы Васильевны под наблюдением Федосьи и Тани.
Вдруг в этот момент графу Свянторжецкому почудились шаги по коридору, но шаги удалявшиеся. Видимо, сам увлеченный вызванной им, хотя и искусственно, страстью молодой
девушки, он не слыхал, когда эти шаги приблизились к двери балкона. Шаги смолкли, а молодая
девушка продолжала обвивать его
шею горячими руками. Ее пышущее огнем дыхание обдавало его и подымало все большую и большую бурю страсти в его сердце.
Работали с бешеной быстротой. Только что работница кончала одну колодку, уже на ленте подплывала к ней новая колодка. Малейшее промедление — и получался завал. Лелька стояла и смотрела. Перед нею, наклонившись, толстая
девушка с рыжими завитками на веснущатой
шее обтягивала «рожицею» перед колодки. С каждым разом дивчина отставала все больше, все дальше уходила каждая колодка. Дивчина нервничала.
Ветка фуксии щекотала ей
шею,
девушка, склонив голову, оттолкнула цветок щекою.
— Как что? Даже ни разу не поцеловать хорошенькой
девушки? Да вы просто мямля и тюфяк… Вас никогда женщины не будут любить. Не может же
девушка первая броситься на
шею к мужчине… Первый шаг должен сделать он.
Внука подскочила к кровати и поцеловала старуху в лоб. Свет настолько падал на молодую
девушку, что выставлял ее маленькую изящную фигуру в сером платье, с косынкой на
шее. Талия перетянута у ней кожаным кушаком. Каблуки ботинок производят легкий стук. Она подняла голову, обернулась и спросила Фифину...
— Да будет благословенье Аллаха над моей голубкой, — тихим, растроганным голосом произнес старик и положил руку на черную головку молодой
девушки, припав
шей на его грудь.
— Бедненькие вы с Павлом, — пожалела его
девушка. Веру он любил, жалел её, искренно беспокоился, когда она ссорилась с Павлом, мирил их. Ему нравилось сидеть у неё, смотреть, как она чесала свои золотистые волосы или
шила что-нибудь, тихонько напевая. В такие минуты она нравилась ему ещё больше, он острее чувствовал несчастие
девушки и, как мог, утешал её. А она говорила...
В доме князя Ивана Андреевича Прозоровского господствовало необычайное оживление. Привезенные из вотчины
девушки шили и готовили приданое невесте. Она сама все время проводила в московских магазинах за выбором материй или же у подруг за обсуждением разных вопросов, касающихся туалета. Часто подруги и знакомые собирались и у них в доме.
Борис, племянник Мириманова, шушукался с Асей. Лицо у него было бледное, а глаза томные и странно-красивые. Барышни Агаповы сверкали тем особенным оживлением, какое бывает у
девушек только в присутствии молодых мужчин. Они изящно были одеты, и красивые девические
шеи белели в вырезах платьев. Глаза их, когда случайно останавливались на Кате, вдруг гасли и становились тайно-скучающими и маловидящими.
А когда спадала жара, снова
шили и слушали чтение тети Лели, умевшей выбирать книги, одинаково интересные для взрослых
девушек и детей.
С испуганными лицами, взволнованные и смущенные три
девушки обегали весь приют, прощаясь с подругами и начальством. Васса горько плакала, повисая на
шее то у той, то у другой приютки. Маленькая болезненная Чуркова рыдала истошным голосом.
Мимо меня прошла пара стройных, мускулистых людей с упрямыми лицами; цепь
девушек, колеблющихся и легких, — быстрой походкой, с цветами в волосах и сверкающими нитями вокруг тонкой
шеи.
Когда я поравнялся с южным углом павильона, то случайно взглянул туда и увидел среди кустов, у самой воды, прекрасную молодую
девушку в шелковом белом платье, с голыми руками и
шеей, на которой сияло пламенное жемчужное ожерелье.
Взрослая
девушка, его сестра, сидела у окна; она читала книгу или
шила что-нибудь и изредка поглядывала на брата.
Вот статная, красивая
девушка из Торжка, с жемчужным венцом, наподобие отсеченной сахарной головы; он слегка прикрыт платком из тончайшей кисеи, которого концы, подвязав
шею, прячутся на груди.
За соседним верстаком Грунька Полякова, крупная
девушка с пунцовыми губами и низким лбом,
шила дефектные книги. Она не торопясь
шила и посвистывала сквозь зубы, как будто не работала, а только старалась чем-нибудь убить время: за шитье дефектных книг платят не сдельно, а поденно. Александра Михайловна искоса следила за Поляковой.
Девушка оправила пунцовый бантик на полной, белой
шее и вздохнула.
Меж двигавшихся голов
девушек мелькали жирные плечи и короткая
шея Василия Матвеева.
Был такой вечер.
Девушки — злые, раздраженные — слонялись по мастерской без дела. Только Грунька Полякова, не спеша, фальцевала на угол объявления о санатогене, — работа легкая и выгодная, — да
шили книги две
девушки, на днях угостившие Матвеева мадерой.